Художник Варавин С.

Звездоглазка

Искрился снег, трепетало высоко в небе северное сияние, перемигивались звезды.

Был вечер в канун Рождества. Далеко в горах лопарь торопил своего оленя, то и дело оглядываясь назад, где в других лапландских санях, запряженных другим оленем, ехала его жена. Лопарка держала на коленях маленького ребенка, а держать младенца, завернутого для тепла в толстую оленью шкуру, и одновременно править оленем ей было несподручно. Но ведь все дело в том, что один олень не может везти двоих.

Когда лопари миновали перевал и начали спускаться в долину, в стороне от тропы внезапно появились волки. Это была большая стая, какие нередко встречаются в Лапландии, – сорок или даже пятьдесят хищников. Завывая и визжа от голода и холода, они тут же пустились вдогонку за лопарем и его женой.

Почуяв волков, олени в обеих упряжках ринулись под гору с такой бешеной скоростью, что сани то подбрасывало вверх, то заносило в стороны, а снежная пыль взлетала чуть не до самых звезд. Но лопарю и лопарке было не впервой попадать в такие переделки, они крепко держались за сани, хотя ничего не видели и не слышали вокруг – только ветер свистел в ушах. И в этой суматохе случилась беда – лопарка уронила ребенка на снег. Напрасно она кричала и пыталась остановить сани, – олень знал, что волки совсем рядом, и только прял ушами и мчался все быстрее и быстрее. А вскоре и олени, и сани с седоками оказались очень далеко от того места.

Младенец лежал в снегу, закутанный в оленью шкуру, и глядел на звезды. В следующую минуту волки оказались рядом, а он не мог даже пошевелиться – только молча смотрел на тощих серых бродяг. Но в невинных глазах этого существа таилась удивительная сила – настолько могущественная, что голодные хищники попятились и не посмели его тронуть. Они постояли еще немного, глядя на ребенка, и шерсть у них на загривках встала дыбом от изумления, а потом снова помчались по оленьему следу, продолжая охоту.

Человеческое дитя осталось в полном одиночестве в бескрайней ледяной глуши. Оно по-прежнему смотрело на звезды, а звезды смотрели на него; и эти огромные, прекрасные и невообразимо далекие солнца, сияющие в ночном небе, казалось, сжалились над беззащитным земным существом, лежавшим среди снегов: они так долго вглядывались в него, что звездный свет застыл в глазах у крохотной девочки.

Она непременно замерзла бы насмерть, но в это время по тропе, вьющейся среди снежной пустыни, ехал человек. Был это финн-переселенец, он возвращался из норвежского города Вадсе и вез соль и муку к празднику. Увидев младенца в сугробе на обочине, он удивился и взял его к себе в сани.

Домой финн приехал только под утро, когда в приходской церкви уже звонили к заутрене. Он внес малютку в теплую горницу и протянул жене.

– Вот тебе рождественский подарок, – сказал он, стряхивая иней с усов и бороды.

И тут же рассказал, как нашел младенца на тропе. Жена взяла малышку, развернула и сразу же дала ей теплого молока.

– Бог послал нам тебя, несчастное дитя, – сказала она. – Подумать только, что у тебя за взгляд – будто в самое сердце! А раз у тебя нет ни отца, ни матери, Симон Сорса станет тебе отцом, я матерью, а ты будешь нашей доченькой. Тебя, верно, уже окрестили?

– Это вряд ли, – заметил Симон. – От стоянок лопарей далеко до церкви, вот они и дожидаются, пока не наберется сразу несколько ребятишек. Только тогда и везут малышей к пастору. А ведь сейчас, мать, как раз рождественская заутреня: самое время снести младенца в церковь да и окрестить.

Жена решила, что это разумная мысль. Вот так девочку-найденыша окрестили и нарекли ее именем Элисабет – в честь приемной матери.

Уже благословляя младенца, пастор подивился тому, что глаза Элисабет сверкают, как звезды, и он добродушно пошутил:

– Тебя следовало бы назвать Звездоглазкой, а вовсе не Элисабет.

Жена Симона Сорсы подумала, что такое имя – совсем не христианское, и сказала об этом мужу. Но Симон был согласен с пастором и решил, что оба имени как нельзя лучше подходят девочке.

– Вот еще выдумал! – рассердилась жена. – Нечего давать ребенку языческие прозвища, ведь девчушка – лопарка, а лопари известные колдуны. Погляди-ка, у всех наших детей – у Симму, и у Пальте, и у Матте – глаза серые, а у нее – черные-черные, хоть и блестят. Уж если хочешь дать ей прозвище, зови лучше Черноглазкой.

Симон не стал огорчать жену и сделал вид, что обо всем забыл, но соседи слышали слова пастора, и с того дня стали называть девочку-найденыша Звездоглазкой.

Звездоглазка росла вместе с тремя назваными братьями. Мальчишки были сильные, упитанные и неуклюжие, а она – хрупкая и тоненькая. Как почти у всех лопарят, волосы у нее были темные, а характер спокойный, незлобивый и молчаливый. Четверо ребятишек жили дружно. Финн и его жена любили всех, не делая между ними различий, а родные отец и мать Звездоглазки, судя по всему, и не думали ее разыскивать.

Да и откуда лопарю и лопарке было знать, что девочка уцелела? Они давным-давно решили, что их малое дитя досталось волкам.

Звездоглазке шел всего третий год, когда приемная мать стала замечать неладное. В глазах у ребенка была такая сила, против которой никто не мог устоять. Когда братья дразнили ее, она не спорила и не защищалась. Но стоило девочке взглянуть на них, как они сникали и становились готовы на все, лишь бы ей угодить. Черный кот, живший в доме, не смел посмотреть ей в глаза, а лохматый дворовый пес мигом переставал лаять и рычать, едва Звездоглазка бросала на него короткий взгляд. Названой матери порой казалось, что глаза девочки сверкают и в темноте, а однажды, когда в горах бушевала буря, Звездоглазка вышла на крыльцо, и спустя несколько минут ветер утих.

Как ни любила жена Симона Сорсы девочку, такие дела ей были не по душе.

– Перестань таращиться на меня, – раздраженно говорила она иной раз малышке. – Ты, должно быть, возомнила, что можешь видеть меня насквозь!

Звездоглазка огорчалась и опускала глаза – ей не хотелось огорчать свою добрую матушку, а та ласково поглаживала ее щечку и говорила:

– Не плачь, Элисабет-крошка, ведь ты совсем не виновата, что родилась лопаркой!

Однажды, когда Звездоглазке уже исполнилось три года, ее названая мать сидела за прялкой и думала о своем муже, который как раз был в отъезде. Ей вдруг вспомнилось, что лошадь у него недавно потеряла подкову с левой задней ноги. Звездоглазка тем временем сидела на скамье верхом, будто на лошади, и погоняла ее; а тут возьми и скажи своей скамье-лошадке:

– Матушка думает, что ты потеряла подкову с левой задней ноги!

Жена Симона Сорсы перестала прясть и с удивлением уставилась на девочку:

– А ты-то откуда знаешь?

– Я видела это.

Тут приемной матери стало не по себе. Однако она сделала вид, что ничего не заметила, но решила приглядеться к малышке повнимательнее.

А несколько дней спустя в их доме заночевал чужой человек, а наутро хозяйка хватилась – нет золотого кольца, лежавшего еще вечером на столе. В краже заподозрили, конечно, чужого, обыскали его, но ничего не нашли. Тут проснулась Звездоглазка, удивленно взглянула на гостя и сказала:

– А у него во рту кольцо!

Так оно и оказалось. Этого человека с позором прогнали, а хозяйка по-прежнему сделала вид, будто ничего не случилось.

Немного погодя Пальте заболел корью. Пришел пастор поглядеть, что с ним, – он слыл сведущим в искусстве врачевания. У матери в кладовке лежало два лосося, и она подумала про себя: «Которого из двух отдать пастору – маленького или большого? А, пожалуй, хватит с него и маленького».

Звездоглазка сидела в углу и нянчила на коленях щетку – она у нее понарошку была больным сынком. Потом она взялась за метлу – метла стала у нее пастором.

– Какого лосося дать тебе, маленького или большого? – вдруг спросила она метлу. – А, пожалуй, хватит с тебя и маленького…

Эти слова поразили в самое сердце названую мать Звездоглазки. Когда пастор ушел, она, не в силах сдержать гнев, сказала девочке:

– Вижу я, в голове у тебя одно колдовство, лопарка! Теперь больше не станешь пялить на меня свои ведьмовские глаза: жить будешь в подполе, выходить оттуда будешь раз в день к обеду, да еще с завязанными глазами. Нечего тебе таращиться на людей, пока не разучишься ворожить.

Жестоко поступила жена Симона Сорсы с малышкой, которая никому ничего худого не сделала, но она была женщина суеверная и твердо верила, что лопари умеют колдовать. Звездоглазку заперли в темный подпол, дали ей теплую одежду, еду и постель, чтобы девочка не голодала и не мерзла. Так что было у нее все, кроме свободы, материнской любви, да солнечного света.

Симон как раз уехал надолго, а Звездоглазка так и сидела в подполе. Ничего хорошего в этом не было, но она не скучала. В подполе нашлись старое бревно, разбитый кувшин, полено, колышек и бутылка без горлышка. Вот она и придумала, что бревно – это отец, кувшин – мать, а полено, колышек и бутылка – ее названые братья. Все они, кроме бревна, жили в пустой бочке.

И каждый из них занимался своим делом. Звездоглазка пела им песенки, а мыши и крысы внимательно слушали.

У жены финна-поселенца была соседка – звали ее Мурра. За день до Рождества сидели они вечерком вдвоем в горнице и толковали про колдовское искусство лопарей. Мать вязала варежки, Симму играл с медными монетками, Пальте толок битый кирпич, а Матте привязывал коту шнурок на лапу. И тут они услышали, как Звездоглазка в подполе напевает, баюкая полено:

Рукавички вяжет мать,
радуются детки,
Симму хочет посчитать
звонкие монетки,
Пальте крошит кирпичи,
кот мурлычет на печи.
Лунный свет в окошке.
Спи, усни, мой крошка.

– О чем это лопарская девчонка поет в подполе? – удивилась Мурра.

– Баюкает свои игрушки в бочке, – отвечала старшая Элисабет.

– Но ведь выходит, что она видит сквозь доски все, что мы тут делаем? Неужто, сидя в темном подполе, она знает, что небо чистое и светит луна?

– Ну, это вряд ли! – воскликнула Лису. – Просто наказание мне с этой девчонкой…

– Я знаю, что надо сделать, – сказала Мурра (а была она женщина хитрая и недобрая). – Завяжи ей глаза семью шерстяными платками и положи семь половиков на крышку подпола – вот она ничего и не разглядит.

Спустилась в подпол названая мать, завязала Звездоглазке глаза семью шерстяными платками, а после набросала семь половиков на крышку подпола. Вскоре стало совсем темно, загорелись звезды, и северное сияние затрепетало на вечернем небе двумя красно-розовыми дугами.

И снова из подпола донеслась песенка Звездоглазки:

Ни мороза, ни пурги, вечер тих и светел,
И две красные дуги над горою светят.
Звезды льют свой тихий свет,
Ярче звезд на свете нет.
Звезды смотрят на меня –
эти звезды мне родня.

– Нет, ты только послушай, – возмутилась Мурра, – она и сейчас видит северное сияние и звезды! Таких маленьких ведьм мне еще не доводилось встречать.

– Быть того не может, – воскликнула хозяйка, – сейчас я спущусь в погреб.

Она откинула семь половиков, спустилась вниз и убедилась, что на глазах у Звездоглазки по-прежнему семь шерстяных платков. Тогда названая мать спросила у девочки:

– Ты разве видишь звезды?

– Да, их сейчас так много, как никогда, – отвечала Звездоглазка. – И вокруг все так ясно и светло, скоро наступит праздник!

Хозяйка выбралась из подпола и рассказала обо всем Мурре. А та и говорит:

– Надо вырыть в подполе яму глубиной в четырнадцать локтей, положить в нее это чертово отродье и засыпать песком. Это уж точно поможет.

– Ну уж нет, – сказала хозяйка, – этого я делать не стану. Мне жаль малышку, да и муж мой огорчится, когда узнает, что я так поступила.

– Тогда отдай мне девчонку, я отвезу ее обратно в Лапландию.

– А ты не сделаешь ей ничего худого?

– Что ж такого я могу ей сделать? – отвечала Мурра. – Просто отвезу туда, где ее нашли.

Заручившись согласием названой матери, Мурра завернула девочку в старую оленью шкуру и повезла в горы. Там она положила Звездоглазку на снег и сразу же уехала.

«Я выполнила то, что обещала, – сказала она себе. – Раз девчонку нашли в сугробе, я и вернула ее в сугроб».

Второй раз в жизни Звездоглазка лежала в снегу, закутанная в оленью шкуру, и пристально смотрела на звезды. Как и три года назад, был канун Рождества, и тысячи далеких солнц, мерцавших на бархате неба, сжалились над невинной малышкой. Заглянув в ее сердце, они не нашли там ничего, кроме любви и доброты, и наделили Звездоглазку даром видеть еще зорче – дальше звезд и планет, проникая взглядом в самую глубь Вселенной.

И тогда глаза девочки засияли еще ярче. Ночь вокруг стояла тихая и ясная, полная торжественного безмолвия. Лишь северное сияние разбрасывало искры по небу, сплетаясь в радуги над головой Звездоглазки.

На следующее утро, когда ребятишки еще спали в горнице, Симон Сорса вернулся домой. Стряхнув иней с усов и бороды, он обнял жену и сразу же спросил про ребятишек. Жена рассказала, что Пальте болел корью, но уже выздоровел, что Симму и Матте здоровы и выглядят, как сдобные булочки.

– А как поживает Звездоглазка? – спросил Симон.

– Хорошо, – испуганно ответила жена, которую мучили угрызения совести.

– Мы должны о ней заботиться, – продолжал муж. – Знаешь, нынче ночью я уснул в санях, и привиделся мне сон, будто звезда упала ко мне на меховую полость и вдруг говорит: «Возьми меня с собой и береги хорошенько, я принесу счастье твоему дому». А как только я протянул руку, чтобы взять ее, звезда исчезла. Я проснулся и подумал: так вот почему нам так везло во всех делах с тех пор, как мы взяли в дом это чужое дитя. Вспомни, как раньше мучили нас болезни и бедность: то мороз погубит урожай, то медведь задерет корову, то волки вырежут овец. А нынче ниспослана нам сущая благодать за то, что мы пригрели невинное дите.

От этих слов у жены заныло сердце, но она так и не осмелилась сказать мужу правду. Тут проснулись сыновья, и отец обнял их, радуясь, что они такие крепенькие и сильные. Покачав их на коленях и повозившись с ними, он спросил:

– А где же наша Звездоглазка?

Симму ответил:

– Матушка заперла ее в подполе.

А Пальте добавил:

– Матушка повязала ей на глаза семь платков и бросила на крышку подпола семь половиков.

И Матте добавил:

– Матушка отдала ее Мурре, а Мурра увезла ее далеко в горы.

Услыхав это, муж побагровел от гнева, а жена побелела как полотно и сказала, пытаясь оправдаться:

– Но ведь она лопарское дитя, а все лопари – колдуны.

Муж ничего не ответил на это. Хоть и устал он с тяжелой дороги, но тут же отправился в конюшню и снова запряг лошадь в сани.

А затем подъехал к дому Мурры, силой заставил соседку сесть к нему в сани и велел показать то место, где она оставила девочку.

Они поднялись высоко в горы. Снег тут был такой глубокий, что пришлось оставить лошадь и дальше идти на лыжах по заваленному сугробами ущелью. Наконец Мурра отыскала сугроб, в котором оставила дитя, но в снегу виднелась лишь небольшая вмятина, а поодаль – лыжный след на снегу.

Звездоглазка исчезла, и сколько они ни искали ее – все напрасно.

В конце концов пришлось повернуть обратно. Симон шел впереди, а Мурра позади, и когда перед ними открылся заснеженный склон, Симон оттолкнулся и покатился вниз. Внезапно до него донесся отчаянный крик – он оглянулся на ходу и увидел, что стая лапландских волков напала на Мурру и рвет ее на части. Он бы и хотел помочь женщине, но склон был слишком крут, и пока Симон поднимался наверх, от Мурры ничего не осталось, кроме клочков одежды и лыж.

В глубокой печали финн-поселенец вернулся домой – как раз в тот час, когда колокола звонили к рождественской заутрене.

Жена его горько расплакалась. Но это не помогло: когда она пошла в хлев задать овцам корму, то обнаружила, что ночью там побывали волки и не оставили в живых ни одной овцы.

– И это только начало, – мрачно сказал хозяин жене. – Можешь каяться сколько угодно, но все равно не миновать нам расплаты за зло, которое мы натворили…

Никто так и не дознался, куда пропала Звездоглазка. Ведь рядом с тем сугробом, где ее оставила Мурра, был замечен лыжный след. Должно быть, какой-нибудь путник забрел в эту глушь, наткнулся на несчастного ребенка и взял его с собой. Надо надеяться, что так оно и было, да только никому не известно, кто был тот путник, в какие края он увез Звездоглазку, и где она обрела новую семью.

Наверное, там ей живется лучше, и счастье не обходит стороной тот дом, а сама она по-прежнему видит то, чего не видят все остальные.