Художник Бородачева Е.
Пастушка и трубочист
Видали ли вы когда-нибудь настоящие старинные шкафы, почерневшие от времени, с деревянными завитушками и резными листьями? В одной жилой комнате стоял как раз такой шкаф – прабабушкино наследство. Шкаф был весь покрыт резьбой – деревянными розами и тюльпанами с самыми затейливыми завитушками, между ними выглядывали оленьи головки с ветвистыми рогами. На самом видном месте был вырезан человечек. Забавно было глядеть на него: он скорчил гримасу и ухмылялся от уха до уха, однако никак нельзя было сказать, что он смеется. У него были козлиные ноги, маленькие рожки на лбу и длинная борода. Дети прозвали его «козлоногий обер-унтер-генерал-капитан-сержант».
Это звание выговорить было трудно и редко кто его удостаивался.
Зато и вырезать такую фигуру не легко, но тем не менее он красовался на шкафу.
Человечек все время смотрел на подзеркальный столик, потому что там стояла прелестная фарфоровая пастушка в башмачках с позолотой и в золоченой шляпке. Платье ее было украшено красной розой, а в руке она держала пастушеский посох, Пастушка была очаровательна!
Недалеко от нее стоял маленький трубочист, черный, как уголь, но тоже фарфоровый и такой же чистенький и красивый, ничуть не хуже всякого другого. Он ведь только изображал трубочиста, мастер с тем же успехом мог сделать его принцем – не все ли равно?
Он стоял грациозно, держа в руках лесенку, а лицо у него было бело-розовое, что пожалуй, было ошибкой: не мешало бы его хоть чуточку выпачкать. Он стоял почти рядом с пастушкой – так их поставили. А раз уж так, они взяли да и обручились, они ведь очень подходили друг к другу: оба молодые, сделанные из одинакового фарфора и одинаково хрупкие.
Тут же рядом стояла еще одна кукла, втрое больше их ростом, – старый китаец, умевший кивать головой. Он тоже был фарфоровый и уверял, что приходится пастушке дедом, и хотя не мог этого доказать, утверждал, что она должна его слушаться. Поэтому он кивал козлоногому обер-унтер-генерал-капитан-сержанту, который сватался за пастушку.
– Вот твой будущий муж, – сказал однажды старый китаец. – Похоже он сделан из красного дерева. С ним ты будешь обер-унтер-генерал-капитан-сержантшей. У него весь шкаф набит серебром, не говоря уж о том, что лежит в потайных ящиках.
– Не хочу в темный шкаф! – возразила пастушка, – говорят он держит там одиннадцать фарфоровых жен!
– Ну, значит, будешь двенадцатой! – отрезал китаец. – Сегодня ночью, как только старый шкаф затрещит, сыграем вашу свадьбу, иначе не быть китайцем! Тут он кивнул головой и заснул.
А маленькая пастушка расплакалась и, взглянув на своего милого трубочиста, сказала:
– Прошу тебя, убежим отсюда в широкий мир. Здесь нам оставаться нельзя.
– Ради тебя я готов на все! – воскликнул трубочист. – Уйдем хоть сейчас! Уверен, что смогу прокормить тебя своим ремеслом.
– Ах, только бы спуститься со столика! – вздохнула пастушка. – Я не вздохну спокойно, пока мы не будем далеко-далеко.
Трубочист утешил ее и показал, как удобнее спуститься вниз по бордюру и позолоченным резным ножкам подзеркальника. Тут им очень пригодилась его лесенка, и в конце концов они благополучно добрались до пола. Взглянув на шкаф, они увидели, что там начался страшный переполох. Резные олени вытянули шеи, выставили рога и принялись крутить головами, а козлоногий обер-унтер-генерал-капитан-сержант высоко подпрыгнул и крикнул старому китайцу:
– Они сбежали, сбежали!
Беглецы испугались и юркнули в выдвижной ящик под окном. Тут лежали разрозненные колоды карт, был кое-как установлен кукольный театр. На сцене шло представление. Все дамы – червонные, бубновые, трефовые и пиковые обмахивались своими тюльпанами, сзади них стояли валеты и у каждого из них было по две головы – одна вверху, другая внизу. Пьеса была о двух влюбленных, которым никак не удавалось соединиться, и пастушка заплакала: это так напоминало ее судьбу.
– Ах, я не могу больше выдержать! – пролепетала она. – Уйдем отсюда.
Но когда они снова очутились на полу и посмотрели на свой подзеркальник, они увидели, что старый китаец проснулся. Он сдвинулся с места и куда-то переползал сидя, – ходить он не умел, поскольку всегда сидел, скрестив ноги.
– Старый китаец гонится за нами! – вскрикнула пастушка и в испуге упала на свои фарфоровые колени.
– Кажется, я придумал, – сказал трубочист. – Видишь вон ту большую вазу для пряностей, что стоит в углу? Спрячемся в нее! Ляжем на лепестки роз и лаванды и будем оттуда бросать соль в глаза китайцу, если он доберется о нас.
– Это мало поможет! – возразила пастушка. – Китаец и ваза были когда-то помолвлены, чувство любви не могло исчезнуть бесследно. Нам остается только одно – выбраться в широкий мир!
– А у тебя хватит на это духу? – спросил трубочист. – Подумала ты о том, как велик этот мир, о том, что нам уже сюда не вернуться?
– Да, подумала! – ответила пастушка.
Трубочист пристально посмотрел на нее и сказал:
– Я знаю лишь один путь – дымоход! Сможешь ли ты залезть со мной в печку, а потом в дымовую трубу? Там-то уж я знаю, что делать! Мы поднимемся так высоко, что догнать нас не смогут. А на самом верху есть дыра – выход в широкий мир. И он повел ее к печной дверце.
– Ах, как там черно! – воскликнула она, но все-таки полезла за ним в печку, а затем и в дымоход, где было темно хоть глаз выколи, вот мы и в трубе! – сказал трубочист. Посмотри! Какая чудесная звездочка сияет наверху!
На небе и в самом деле сияла звезда, словно указывая им путь. А они лезли и карабкались все выше и выше, – и какой это был тяжелый путь! Но трубочист поддерживал пастушку и подсказывал, куда ей удобнее ставить свои фарфоровые ножки. Так они добрались до самого верха трубы и присели на ее краю – они очень устали, и немудрено.
Над ними расстилалось усеянное звездами небо, а внизу виднелись крыши домов, и кругом, на все стороны, и вширь, и вдаль, простирался огромный мир. Бедная пастушка никак не ожидала, что свет так велик. Она положила головку на плечо трубочиста и заплакала так горько, что слезы смыли позолоту с ее пояса.
– Нет, это уж слишком! – воскликнула она. – Этого мне не вынести! Мир слишком велик! Ах, если бы снова очутиться на подзеркальном столике! Не успокоюсь, пока не вернусь туда! Ведь пошла же я за тобой на край света, а теперь ты мог бы проводить меня домой, если хоть чуточку любишь!
Трубочист стал уговаривать ее, напомнив о старом китайце и козлоногом обер-унтер-генерал-капитан-сержанте, но она только плакала да целовала своего трубочиста. Так что пришлось ему уступить ей, хоть это и было неразумно.
С трудом они спустились обратно вниз. Нелегко это было! Оказавшись опять в темной печи, они сначала прислушались к тому, что делается в комнате. Все было тихо. Они выглянули из печки и … о ужас! – на полу лежал старый китаец. Погнавшись за ними, он свалился со столика и разбился на три части. Спина откололась целиком, голова закатилась в угол. Козлоногий обер-унтер-генерал-капитан-сержант стоял, как всегда, на своем месте и раздумывал.
– Какой ужас! – воскликнула пастушка. – Старый дедушка разбился, и все из-за нас! Я этого не переживу! – И она в отчаянии заломила свои крошечные ручки.
– Его еще можно преотлично починить! – сказал трубочист. – Не огорчайся так! Ему приклеят спину, а в затылок вгонят хорошую заклепку, и он опять будет совсем как новый и, чего доброго, наговорит нам кучу неприятных вещей!
– Ты думаешь? – спросила пастушка, и оба они вскарабкались на свой столик.
– Далеко же мы с тобой ушли! – сказал трубочист. – Не стоило и трудиться!
– Только бы удалось починить дедушку, – вздохнула пастушка. – Дорого это обойдется?..
Старого китайца починили: приклеили ему спину и вогнали в затылок хорошую заклепку. Он стал как новый, только кивать уже не мог.
– Что-то вы загордились с тех пор, как разбились! – сказал ему козлоногий обер-унтер-генерал-капитан-сержант. – Только с чего бы это? Ну так как, отдадите вы ее за меня или нет?
Трубочист и пастушка умоляюще взглянули на старого китайца: как бы он не кивнул. Но кивать он уже больше не мог, а объяснять посторонним, что у тебя в затылке заклепка, было неприятно. Так и осталась фарфоровая парочка неразлучна. Пастушка и трубочист благословляли дедушкину заклепку и продолжали любить друг друга, пока не разбились.